Жизнь. Наши бдения

Что жe еще, относящееся к 1955 году, сохранила память?

О том как был погребен кольский молибден я уже рассказывал предваряя время, из прочих жe не упомянутых выше событий назову только одно: обсуждение всех выполненных нами работ в Кировске. От лица Группы никеля здесь подвизались Констан­тин Федорович и я, пытливыми и суровыми судьями были Кондриков, Ферсман, Котульский, Селиванов, Кожевников и другие.

Ночью поднял телефонный звонок дежурившего в лаборато­рии студента Германа Васильева: на пятом дворе, где ваша опытная база — пожар. Вызвал, живущего невдалеке от меня, Орлова. Встав поперек улицы мы остановили такси, высадили пассажиров и по пустынным улицам помчались на Васильев­ский.

Горела камнелитейная. Посередине двора на столе был поставлен телефон с подведенными к нему о разных сторож проводами. За этим же столон сидел человек, составлявший акт о происшествии.

Камнелитейная вплотную примыкает к одному из зданий Механобра. На крыше этого здания стоял директор Механобра Норкин в позе не оставлявшей сомнения в его готовности грудью отразить опасность.

Пожарники умело локализировали распространение огня: Механобр и наша вотчина не пострадали. Выяснили и причи­ну пожара. Рабочий ударом молотка сбил форсунку у вращаю­щейся плавильной печи; из нефтепровода хлынула нефть, а рабочий, вместо того чтобы перекрыть кран, бросился звать на помощь.

Грачева спросили во сколько он оценивает убыток. Стоявший тут же начальник камнелитейной студент Введенский —  а арап из арапов — назвал двести тысяч. Однако подошедший к этому времени Норкин многозначительно шепнул Грачеву: «Много назовете, больше получите!» Под этим «получите” он имел в виду не деньги, а возможное возмездие. Грачев на­звал пять тысяч и пожарный чин одобрил: правильно. По-види­мому между пожарной охраной и Госстрахом существовала ка­кая-то связь.

А я на этом деле пострадал на шестьдесят рублей: выса­женные из такси пассажиры воспользовавшись ситуацией уд­рали не заплатив.

заинтересованные лица. Выражаясь нынешний жаргоном все про­шло не только «нормально», но даже «на большой палец.” и, тем не менее, я с грустью вспоминаю тот день — последам) встречу мою с незабвенным Борисом Павловичем Селивановым.

Мы продолжали нави работы по проблеме никеля во всем ее объеме, но каждый отрезок времени имел свой колорит. Так, на протяжении двух следующих лет превалировало внимание к кобальту, впервые в мире проложившее дорогу его промышлен­ному извлечению из никелевых и медно-никелевых руд. Затем превалирующее место заняли исследования до платиноидам. По­мимо исключительно важных количественных данных, сведений о приуроченности платины и палладия к минеральный состав­ляющим сырья, поведении их при обогащении и металлургиче­ском переделе и ряда других многообразных изыскании, осо­бенно потрясающими оказались труды Константина Федоровича Белоглазова и Елены Владимировны Искюль, впервые в мире диагностировавшие и описавшие платиновые минералы никеле­вых руд. Как и на заре создания крупнейшего по тому време­ни русского платинового дела на Урале, Горный институт, совокупностью своих изысканий тридцатых годов, заложил основа крупнейшей в мире современной платиноидyой промышленности на базе сульфидных медно-никелевых руд Советского Заполярья.

В связи с правительственным постановлением об организа­ции молибденового производства на Балхаше, в тематике по­лутора предвоенных лет значительное место занимали отра­ботка и уточнение деталей технологии извлечения молибдена из некондиционных полупродуктов, также впервые в мире по­лучившая промышленное внедрение.

Но довольно об этом. Обратимся к некоторым событиям на­шей жизни в те годы.

Весной 1936 года я нам приехал заместитель председателя Центральной комиссии партийного контроля товарищ Васильев, курировавший тяжелую промышленность; он интересовался обе­спеченностью нарождающейся никелевой промышленности Запо­лярья соответствующими исследованиями. Нацмен, вероятно бурят, он безукоризненно изъяснялся но русски и отлично разбирался в делах. Целый день продолжалась беседа его с руководящими работниками нашей Группы я в спокойном, непри­нужденном, благожелательной характере ее было что-то на­поминавшее кировский стиль общения с людьми. Васильев остал­ся довольным своим посещением и обедал, если возникнет надобность, помощь ЦКК.

У меня, всегда было жизненное правило — не отталкивать протянутую руку помощи; и я тотчас же экспромтом изложил просьбу, горячо поддержанную всеми присутствующим. При­мерно годом ранее было возбуждено ходатайство о присужде­нии Николаю Пудовичу почетного звания заслуженного деятеля науки и техники. Это наше ходатайство поддержал ряд инсти­тутов, заводов к Ц.К.профсоюза, но решение почему-то задержалось — видимо нужен был внешний импульс. Об этом я поведал Васильеву и вскоре мы в узком кругу металлургов чествовали нашего Пудыча.

Но общение мое с Васильевым на этом не кончилось и через несколько месяцев нам вновь пришлось встретиться на сей раз по делам крайне неприятным.

У каждого даже весьма стоящего человека возможны заско­ки — вопрос в тон мешают ли они деятельности окружающих.

Еще ранее директор института Грачев настолько увлекся физ­культурными доблестями института, что помимо прямых ассиг­нований стал расходовать на них львиную долю средств НИС’а в том числе и по нашим работам. Тем самым он поставил себя в определенную зависимость от очередного начальника НИС’а А.Б.Бричкина и все еще бесчинствовавшего там Чистова. Эти же двое, развернувшись во всю ширь, создали обстановку при которой сколько-нибудь широкая и плодотворная исследова­тельская деятельность стала совершенно невозможной.

Уместно заметить, что такого же мнения держались и мои коллеги, в частности молодой, талантливый и быстро расту­щий Николай Степанович Бибиков, незадолго перед тем осуще­ствивший впервые в мире в зимних условиях сложные и без­отлагательно необходимые для строительства гидростанции геофизические изыскания в Заполярья. Некоторые другие в прошлом активные исследователи также собирались резко сокра­щать, а то и совсем свертывать свою научную деятельность, переключаясь на голую педагогику.

Конечно я мог без труда перейти в другое учреждение; как любил говорить Орлов, была бы шея — хомут найдется. Но когда я уходил из Ниисалюминия это не наносило в тот момент никому существенного вреда, а здесь за моей спиной была Группа, была актуальнейшая работа, которая в создавшихся условиях неизбежно захирела бы; При таком положении мой уход был равноценен бегству с тонущего корабля. Я решил дать бой и поехал в Москву, кстати по командировке, выпи­санной Союзникельоловопроектом — Атрашкевичем.

Невольно возникает вопрос: почему же я не рассказал обо всем этом в бытность Васильева в Ленинграде. Отвечаю: сде­лал глупость, не хотел доставлять неприятности Грачеву, ко­торого уважал, и надеялся преодолеть препятствия собствен­ными силами.

Подробно информированный мною Васильев доложил о поло­жении дел председателю ЦКК Шкирятову. Мое заявление о соот­ветствующей резолюцией Шкирятова было отправлено уполномоченному ЦКК по Ленинграду и области Рубенову, а я тотчас же возвратился домой и, желая выступать о открытым забралом, передал копию своего заявления Николаю Васильевичу.

Через три дня Грачева я меня вызвали в «дворец Кшесинской.» Коллегия под председательством Рубенова не торопясь, пункт за пунктом, рассматривала мое заявление. Грачев под­твердил правильность всех изложенных мною фактов: сами по­нимаете, обращаясь в такую высокую инстанцию я позаботился об их безусловной достоверности. Рубенов совершенно спо­койно и не повышая голоса так бесжалостно отчитал моего шефа, что мне до боли стало его жалко. Затем Рубенов про­диктовал постановление: принять к сведению заявление ди­ректора Горного института товарища Грачева, что все не­достатки, отмеченные в письме инженера Греивера»будут не­медленно устранены и что начальник НЙС`а Бричкин больше в институте работать не будет. И добавил — о Чистове записы­вать не будем, сами разберетесь.

Возвращались мы вместе — в директорском автомобиле. «А все-таки на физкультуру брать в НИС’е деньги буду» — ска­зал Грачев после продолжительного раздумья. «В пределах разумного ваше директорское дело — ответил я — но не пере­секайте линию жизненных интересов исследователей если не хотите повторить сегодняшний пассаж при отягощающих об­стоятельствах.» На том и разошлись.

Бричкин и Чистов более в НИС’е не появлялись. Говорили, что Чистов от неожиданного оборота дел скоропостижно умер. Но ни я, ни один из моих соратников не испытали даже при­знаков обычной в таких случаях жалости. А от Рубенова втечение примерно полугода звонили и справлялись все ли у нас в порядке.»

Так оперативно и беспристрастно решились вопросы нашего бытия, когда в них вникли высокие партийные органы.-

Ужасный случай. Иолко вел продувку штейнов и, чтобы расжидить шлаки, забросил совком в конвертор несколько сотен граммов годного сульфата натрия. Мгновенный выброс распла­ва, частью в высоченный потолок, частью в лицо. Реакция ме­таллурга — ничего не видя повернул конвертор, чтобы не за­лить фурмы и затем бросился к раковине. Отвезен Николаем Пудовичем в Офталмологический институт на Моховой.

Две недели полной неизвестности. Наконец сообщение — гла­за целы; счастье что при выбросе инстинктивно закрыл их.

Но лицо и особенно веки значительно сожжены. Вылечили.

Так у игрушечного агрегата едва не погиб тот, кто был при взрыве карабашского ватер-жакета и геройски провел две войны.