Жизнь. Впервые в Монча-тундре.

Оформив первый отчет по металлургическому переделу руд­ного сырья, я в конце января 1935 года повез его заказчику. Мое прибытие в Кировск совпало с переездом управления ком­бината Североникель в Монча-тундру и я отправился туда же.

Следует заметить, что «переезд управления» сказано не­сколько громко. Перебирались только трое: начальник комби­ната Николай Николаевич Воронцов, главный инженер комбина­та Андрей Виссарионович Кажевников (1929) и главный геолог профессор Владимир Климентиевич Котульский (1903).

Николай Николаевич работал в Кировске едва ли не с са­мого начала апатитовой эпопеи — когда ни города, ни про­мышленности еще не было. Скромный, но настойчивый он к 1935 году имел уже значительный опыт административно-хо­зяйственной и строительной деятельности под эгидой Кондрикова, хотя и не обладал широтой взглядов и размахом послед­него;

Недавно я был приглашен на слет ветеранов Кольского по­луострова — в основном хибиногорцев — кировчан. Знакомых у меня здесь оказалось мало, но я с удовольствием лицезрел Воронцова, избранного «предводителем ветеранов» и с волне­нием узнал из выступлении, что он был делегатом четырех съездов партии на которых выступал Ленив.

Oб А.В.Кажевникове я рассказывал ранее. Но профессору Котульскому — крупнейшему геологу, блестящему знатоку Коль­ского полуострова и Таймыра, я хотел бы посвятить несколь­ко слов, тем более, что в дальнейшем, несмотря на трудную судьбу Владимира Климентиевича, работавшего на протяжении ряда лет в условиях существенных ограничений, мне довелось неоднократно слушать его предельно сжатые, но глубокие по содержанию доклады и увязывать с ним направления взаимно интересующих исследований — особенно по изучению рудного сырья.

Несмотря на зависимое положение Котульский сумел окру­жить себя многочисленными молодыми талантливыми геологами —  в большинстве питомцами нашего института — жадно впитывающими многогранный опыт своего выдающегося учителя и пло­дотворно использующими его в практической деятельности.

В Мончу Котульский вез свое главное достояние — микроcкоп и, не доверяя эту жизненно важную для него драгоценность никому из нас, самоотверженно транспортировал его и своем рюкзаке. Все прочие вещи уместились в невольном че­модане.

Доехав поездом до станции Имандра мы на лошадях пере­брались через озеро. Мощный ледяной покров был в общем удовлетворителен, но местами вое не имелись глубокие тре­щины, невольно обращавшие на себя внимание. Как оказалось, за безопасностью езды по этому единственному пути, связы­вавшему будущий комбинат с внешним миром, непрестанно на­блюдали «капитаны ледовой службы», менявшие трассу дорога в зависимости от состояния льдов.

В летнее время добираться приходилось тем же путем и, с появлением довольно больного моторного бота, не представ­ляло особой трудности. Но ранее, когда Кажевников и Салье попытались перебраться через озеро в ветренную погоду в обычной лодке — ее так сильно заливало водой, что припоев возвратиться обратно. После нескольких попыток Евгений Александрович в огорчении воскликнул:»горный инженер не обязан уметь плавать» — к уехал в Кировск.

После двухчасовой поездки по озеру Имандра мы прибыли в Монча-губу. Отсюда большевики начали свое наступление на тундру: здесь высаживались первые разведчики, сюда бы­ла доставлена первая партия строительных материалов, здесь были выстроены первые здания, наконец, здесь же до 1937 го­да был административный центр. Прочие поселки — Верхний Нюд, живописно раскинувшийся на высокой горе Нюдуайвенч; Нижний Нюд, расположенный у подножья той же горы в непо­средственной близости к опытному заводу ж синим водам озе­ра Пыслысчимявр; Сопча, раскинувшийся на склоне горы Сопчуайвенч недалеко от площадки завода и Тростникового озера — возникли значительно позднее чем поселок Монча. На месте же теперешнего славного града Мончегорска о его ка­менными домами и всеми достижениями культуры в то время стоял густой лес.

Несколько деревянных одноэтажных строений в том числе три привлекательных коттеджа с остроугольными крышами, большое двухэтажное тоже деревянное здание заводоуправле­ния на пригорке, да сарай для керновых проб — вот, насколь­ко помнится, и все, чем здесь располагал комбинат в начале 1935 года. Здесь же у озера приютилась почерневшая от вре­мени и непогоды курная изба о прибитыми над входом оленьи­ми рогами — жилье единственного коренного обитателя старо­го саама Калины Архипова.

Злоба дня: везли восемьсот килограмм гвоздей к она про­валились в озеро. Воронцов срочно вытребовал из Мурманска водолазов — остановилось строительство! В нынешние време­на о такой мелочи руководству комбината даже не сказали бы — разве что в виде курьеза.

Не успели мы приехать, как Кажевников исчез — побежал на лыжах, кажется, к геологам. Я тоже отправился обозреть окрестности и, как учил фельдфебель Полигашов, «определить­ся в местностях.» Вечерок же иы обстоятельно обсудили пред­ложенный институтом план исследований на ближайший год и откорректировали его.

Следующее утро началось с неприятности — нужно было пе­чатать договор, а единственная пишущая машинка не работала. Засучив рукава я отважно взялся за дело и, чем черт не шу­тит, когда господь бог спит, — починил! Должен сказать, что с тех пор я не берусь за такие рискованные операции, чтобы не испортить добропорядочную репутацию.

Я думал, что дело идет к концу. Но, когда надо было под­писывать договор, — Воронцова одолела скупость. По своей прежней работе он, несомненно, видел и расходовал большие деньги на зарплату рабочим, на приобретение материалов и т.д., сейчас же предстояло оплачивать какие-то исследова­ния польза от которых представлялась если не сомнительной, то, во всяком случае, не столь уж очевидной. Спорили не час и не два, и только брошенная Кожевниковым острая репли­ка о покупке за грош горсти пятаков — устранила сомнения высокого начальства. Николай Николаевич вытер пот, подписал договор, достал из заднего кармана штанов печать, смочил ее слюной и приложил рядом с подписью.

Так первым официальным документом, подписанным на тер­ритории Монча-тундры, оказался договор только что народив­шегося комбината и старейшего втуза страны. Это было вто­рого февраля 1935 года.

По возвращении в Ленинград я тотчас же отправился в ин­ститут — хотел порадовать тогдашнего начальника НИС`а П.Д. Трусова, к которому, несмотря на его молодость, питал чув­ство глубокого уважения. В кабинете Петра Димитриевича ока­зался его заместитель Чистов* Об этом человеке я, кажется, ухе упоминал и наверняка не в положительном плане: пред­ставьте себе гоголевского стряпчего со скрипучим, как не­мазаная телега, голосом, в современном обличьи, но, в силу самой природы своей, всегда готового учинить пакость. Отно­шения у нас были самые острые: он всеми средствами какими мог мешал нашей работе, а я платил ему нескрываемым през­рением.

В свете этого понятно, почему увидев Чистова у Трусова я мгновенно перестроился и, сделав постную физиономию, ска­зал, что съездил зря и договориться о дальнейшем не мог. Петр Димитриевич помрачнел. Чистов же обращаясь к нему про­цедил сквозь зубы: «Я всегда говорил вам, что эти работы — дутые акции; вот они и лопнули. Но pаз так, то нужно без промедления расформировывать их группу — не бросать же деньги на ветер.» Поднялся и ушел.

Мы помолчали. «Жаль — сказал Петр Димитриевич — такое хорошее дело и такой неожиданный и печальный финал. Давай встретимся завтра и договоримся о деталях.»

Ын попрощались, но уходя я изловчился незаметно подбро­сить на начальственный стол мончевский договор. Не прошло и четверти часа, как в лаборатории показался Трусов. Он напускал на себя суровость, но глаза его смеялись. «Знаешь Наум — ты большая свинья!» Я не стал оправдываться, но уточнил: «Не перед тобой комедии ломал, а перед твоим про­хвостом.» И, довольно удачно копируя оригинал, произнес:

«Я всегда говорил, что эти работы дутые акции.»